Глава 519

— Где твой дом?

— На горе...

— На горе?

— Да.

— Хм. Твои родители — огневики? Корчуют лес под пашни?

— Да.

— А точнее место помнишь?

— ...Нет.

Глупый вопрос.

Знал бы дорогу — разве заблудился бы?

— И давно ты ушел?

— Ну... не знаю. Я просто шел и шел... Наверное, не очень давно...

— Ясно. Не бойся, найдем.

Ун Ён ненадолго задумался над неуверенным бормотанием малыша и кивнул.

Сколько ребенок может пройти своими ножками? Должно быть, их поселение находится у подножия ближайшей горы.

— Пойдем.

«...»

Ун Ён зашагал быстрее, стараясь двигаться плавно, чтобы не напугать притихшего на руках попутчика, и принялся расспрашивать его обо всякой всячине, отвлекая от пережитого страха.

Сколько ему лет, есть ли у него друзья, кого в семье он любит больше всего...

Слово за слово, настороженность в глазах ребенка растаяла, и на его лице засияла робкая улыбка.

Должно быть, он поверил, что скоро вернется домой...

— Говоришь, в тебе течет кровь клана Хан?

— Ага, правда. И мама, и папа, и дядя по соседству — все так говорят. Хоть у нас фамилия и не Хан...

— Вот как.

— Да. Только в деревне нас почему-то все ненавидят.

«...»

Малыш поник, а лицо Ун Ёна омрачилось горечью.

Жители этой горной деревушки, включая родителей ребенка, скорее всего, были простыми людьми клана Хан, пришедшими в Чжунъюань во время той великой смуты пять лет назад.

Они так и не смогли стать частью этого мира.

Император простил грехи и даровал им статус подданных, но простой люд их так и не принял.

Если даже нищие шарахались от них с такой злобой, нетрудно догадаться, какова была их жизнь.

Вечное презрение и изгнание...

Вот почему они селились в глуши, вдали от селений, сбиваясь в кучки и выжигая лес под скудные посевы.

Прошло уже пять лет, повсюду твердят о наступлении эпохи великого мира... но для этих людей ничего не изменилось.

Для того, кто носил имя Хан Гён Хон, эта ноша была невыносимо тяжелой.

Это было даже не чувство родства, а груз ответственности.

Сколько ни пытайся отречься, кровь, текущую в жилах, не изменить.

И даже если он отвергнет ее, этот крест ему, вероятно, придется нести в сердце до конца своих дней...

«...»

С тяжелым сердцем он посмотрел на ребенка, затем зажмурился и глубоко вздохнул.

«О чем я думаю? Теперь это не моя забота. Разве я не оборвал все связи с прошлым? У них своя жизнь, какое мне до нее дело? Да. Просто верну ребенка и уйду».

— Ой, вон там!

«...»

Пока Ун Ён предавался раздумьям, малыш вытянул пальчик, заметив знакомый пейзаж.

Дымились выжженные делянки, а у подножия горы виднелось несколько убогих хижин. Крошечная деревушка, как он и предполагал.

— Ну вот. Мы и пришли.

Ун Ён улыбнулся и опустил ребенка на землю.

— Спасибо вам!

— Ступай скорей.

Малыш радостно помахал ручонкой и припустил к домам.

Ун Ён с улыбкой помахал в ответ, проводил взглядом удаляющуюся фигурку и медленно опустил руку.

Вот и все.

Он уже собирался развернуться, подавив в груди щемящую тоску коротким вздохом, как вдруг...

— Мама!..

Дверь хижины, к которой с криком бежал ребенок, с грохотом распахнулась, и в лунном свете блеснуло холодное лезвие.

Заточенный... клинок?!

Свист!

— М-м-м!

Ун Ён среагировал мгновенно: рванувшись вперед, он зажал ребенку рот и повалился вместе с ним на землю, укрывшись в зарослях.

— Что там? Ты слышал?

Из дома вышел мужчина с бегающими, свирепыми глазами.

— Да послышалось тебе, что ли?

— Нет, точно говорю...

— Хватит трепаться, обыщи тут все живо!

— Да понял я...

Следом показался рослый бородач, волочивший за волосы избитую женщину.

— Твою мать, ты уверена, что у нее есть щенок?

— Да в этом году только видела.

Бородач с силой швырнул женщину на землю.

— А-а-а!

— Заткнись, падаль!

Хрясь!

Громила с размаху пнул сапогом скорчившуюся от боли женщину.

— Дрянь паршивая! Где твое отродье? Уже сбежать успел?

— Она молила пощадить ребенка, — бросил второй. — Ему всего семь лет. Куда такой малец денется? Небось испугался да забился в какую-нибудь щель.

Ун Ён, прижимавший к себе дрожащего малыша, нахмурился, вслушиваясь в разговор.

— Слушай, а проблем точно не будет? — засомневался узкоглазый бандит. — Если в Сапэчхоне прознают, что мы торгуем людьми, живьем шкуру спустят...

— Тьфу! Да кому они нужны?!

«...»

— Думаешь, до недобитков клана Хан хоть кому-то есть дело?

— Ну, мало ли...

— Поначалу еще шумели, а теперь всем плевать. В этом мире никто и бровью не поведет, если эти твари передохнут под забором.

«...»

— Зато мы благодаря им карманы набиваем. Красота же: живут в глуши, от людей подальше, землю ковыряют. Баб — в бордели, мужиков — на каменоломни рабами...

— Твоя правда.

Бородач сплюнул, снова подошел к стонущей женщине и схватил ее за волосы.

— А ну зови щенка! Услышит твой голос — сам прибежит.

«...»

Женщина, заливаясь слезами, яростно замотала головой.

Какая мать станет звать своего ребенка на верную погибель?

— Ах ты, сука упрямая!

Получив отказ, бородач наотмашь влепил ей звонкую пощечину.

Хлоп! Шлеп!

— Зови, тварь! Быстро!

— Ы-ы-ы...

Рыдания несчастной полоснули Ун Ёна по сердцу.

Только потому, что они пошли за кланом Хан... Таков теперь этот мир? Такова хваленая «эпоха спокойствия»?

Мир настал лишь для избранных... А для кого-то жизнь обратилась в сущий ад.

От этой безнадежной, ледяной пустоты у Ун Ёна опустились руки.

— Мама!

«...!»

Стоило ладони на миг ослабнуть, как ребенок вырвался и бросился вперед.

— А вот и он! Нашелся, ублюдок! — захохотал бородач. — Из-за тебя, мелкая дрянь, столько мороки!

Бах! Хрясь! Глухой удар!

Раздался тяжелый пинок, и тельце ребенка отлетело в сторону, с шумом врезавшись в забор...

Раздался душераздирающий крик матери, увидевшей страдания своего дитяти.

Ун Ён резко вскинул голову и увидел, как женщина, вырвав клок волос из пальцев бородача, бросилась к сыну.

— Хян-а! Хян-а!..

Она прижала к себе хрипящего, задыхающегося от удара малыша и в слезах принялась гладить его ушибленное тельце.

— Тварь! Совсем сдурела?!

Бам! Бах! Хрясь!

Удары посыпались градом.

Бородач не ведал пощады. Он остервенело пинал женщину сапогами, молотил кулаками и бил всем, что попадалось под руку.

Но мать даже не шелохнулась. Она лишь крепче сжалась в комок, закрывая собой ребенка от каждого удара.

Такова была материнская любовь.

Готовность защитить свое дитя ценой собственной жизни.

— Цыц, полегче... — заворчал стоявший поодаль бандит с крысиными глазками. — Угробишь товар, цена упадет... Э? Чего?..

Он осекся, разинув рот от изумления.

— Ты... кто еще такой?..

Когда он успел подойти?

За спиной бородача, продолжавшего избивать женщину, бесшумно выросла тень. Глаза Ун Ёна сверкнули во тьме подобно обсидиану, и его кулак с сокрушительной силой обрушился на голову громилы.

Вжих... Бабах!

Голова бородача просто исчезла.

Один-единственный удар разнес ее на куски, забрызгав все вокруг мозгами и кровью.

— А... э... у-у...

Перед онемевшим от неописуемого ужаса крысоподобным бандитом, из чьей глотки вырывалось лишь бессвязное мычание, в залитом лунным светом дворе возник сущий демон.

— ...Скоты, недостойные даже топтать эту землю.

«...»

От этого голоса, лишенного всяких чувств, у выжившего перехватило дыхание.

— Отвечай. Чем они перед вами провинились?

— Э-э...

Узкоглазый бандит скулил от страха, не в силах оторвать взгляд от черных, как бездна, зрачков, и не мог выдавить ни слова.

— Они для вас просто скот? Думаете, их можно топтать когда вздумается?

— М-мы... мы просто...

— Впрочем, к чему мне твои ответы? Я и так все видел и слышал...

«...»

Ун Ён медленно шагнул вперед. У бандита подкосились ноги, и под ним расплылась темная вонючая лужа.

Едкий смрад ударил в нос.

От невыносимого, парализующего ужаса его чресла опорожнились сами собой.

— И-и-их...

Не слушаясь хозяина, ноги бандита судорожно загребли по земле, пока он пытался отползти назад.

— Сбежать вздумал?

«...»

— Беги куда хочешь.

С этими ледяными словами Ун Ён наступил бандиту на колено.

Хрусть!

— А-а-а-а-а-а-а!

Леденящий душу вопль разорвал ночную тишину, но Ун Ён даже не дрогнул.

— Твою мать! Какого хера эти ублюдки так задержались в Чжучхоне?!

— Да уж... Человек из главной гильдии уже все глаза проглядел...

— Совсем распустились, псы...

Мужчина с хищной, волчьей физиономией смачно сплюнул на землю.

Чо Юль Ган по прозвищу Хыпсума — Кровопийца.

В былые времена он заправлял отделением банды Ягымдан и пользовался столь дурной славой, что при одном его имени дрожали все злачные закоулки Саммунхёпа.

Свое прозвище он заслужил сполна: он буквально высасывал костный мозг из бедняков.

Служа в Металлургической партии, он заправлял самыми грязными делами: работорговлей, вымогательством и каторжным трудом.

Попадись он тогда в руки Сапэчхона — от него бы костей не осталось.

К счастью, ему удалось залечь на дно и скрыться от всевидящего ока рыскавших повсюду ищеек Хаомун.

Но разве горбатого могила исправит?

Когда в Поднебесной воцарился мир и хватка властей ослабла, он вспомнил старое ремесло и сколотил шайку из прежних дружков.

Банда Бисадан — «Летучие Змеи».

Название звучало громко, но суть оставалась прежней.

Для того, кто начинает без гроша в кармане и хочет быстро подняться, нет ничего выгоднее чужого горя.

Как и прежде, он пил кровь из простого люда, пока на него не вышли представители тайного синдиката Сихапвон, раскинувшего свои щупальца по всему Чжунъюаню.

Им требовался живой товар.

Похищениями людей он занимался и раньше, но поначалу заколебался, опасаясь расправы.

Однако цель оказалась необычной.

Синдикату требовались беззащитные беженцы, что пять лет назад пришли в Срединные Равнины под знаменами Великого Дворца, почитая патриарха клана Хан за государя.

Пусть юный Император и даровал им милость, разве легко уследить за всей Поднебесной?

Обездоленных и брошенных на произвол судьбы оказалось куда больше, чем тех, о ком позаботились власти.

Клеймо приспешников клана Хан сделало их изгоями.

Их предводитель пал от руки Чжинму и его сподвижников, но порядок после той бойни навести так и не успели.

Что ж, для Чо Юль Гана это обернулось неслыханной удачей.

Он мог грести золото лопатой, занимаясь привычным делом, и совершенно не бояться мести.

С тех пор шайка Бисадан методично выслеживала прятавшихся по лесам людей. Чаще всего они хватали тех, кто выжигал лес под пашни или тихо жил на отшибе.

Сегодня настал день долгожданной расплаты.

В общей сложности за время рейда по северу Шэньси они захватили девяносто восемь человек.

Стоило бойцам, отправленным в окрестности Чжучхона, притащить еще двоих — и сотня была бы закрыта.

Поскольку добыча оказалась столь богатой, за товаром лично прибыл весьма высокопоставленный скупщик из главного отделения синдиката.

Но этих двоих все не было.

Только когда наберется ровная сотня, можно будет показать гостю запертых в клетках рабов и сорвать заслуженный куш...

— Глава!

— Что еще?!

— Человек из главной гильдии спрашивает вас.

— Чего ему надо?

— Говорит, ждать надоело, зовет выпить...

— А-а, вот как? Понял. Пусть накрывают на стол, я сейчас буду.

— Слушаюсь!

Раздав указания, Чо Юль Ган с досадой глянул на ворота:

— Я пойду во внутренний двор, развлеку дорогого гостя. А тех, кого привезут из Чжучхона, немедля сажайте в клетки и доложите мне!

— Будет исполнено, господин!

Едва подручный скрылся, Чо Юль Ган поспешил к гостю.

Услужить ему требовалось по высшему разряду.

Ходили слухи, что за выдающиеся заслуги на этом поприще ему могут пожаловать теплое местечко в самой столице.

«Хе-хе, в главной гильдии! Наконец-то я выберусь из этой дыры и поплыву по-крупному!»

Предвкушая блестящее будущее, Чо Юль Ган с довольной ухмылкой прибавил шагу.

Сколько прошло времени?

Нам Ха Сон, карауливший у задних ворот поместья Бисадан в ожидании отряда из Чжучхона, тяжело вздохнул.

«Проклятье... Где этих увальней черти носят? Если они не прибудут до конца пирушки, глава с меня шкуру спустит».

— Поздно уже. Полночь на дворе... А?

Нам Ха Сон проворчал ругательство и вдруг прищурился.

Цок... цок...

Скрип колес и стук копыт.

Похоже, посланные в Чжучхон бойцы наконец-то вернулись с добычей.

— Твою мать, где вас носило, бездельники... погодите, а это еще что?..

Нам Ха Сон, собравшийся было обложить подчиненных отборным матом, недоуменно склонил голову набок.

Почему повозка с решетками, где должны были сидеть пленники, абсолютно пуста?

Фыр-р-р.

Глаза Нам Ха Сона полезли на лоб, когда лошадь, всхрапывая, подошла ближе.

По бокам седла болтались две безжизненные ноги.

А на самой спине коня покачивалось залитое кровью тело, насаженное на толстый деревянный кол...

— Т-труп?!

При истошном крике Нам Ха Сона стражники у ворот дружно схватились за рукояти мечей.

Свист!

Хрусь!

«...!»

Нам Ха Сон дернул головой на странный звук — и обомлел: стоявшему рядом бойцу только что начисто снесло голову.

«Да ладно... этого не может!..»

Свист! Вжих! Хрясь! Бам-бам-бам!

Не успел он подать голос, как головы остальных стражников лопнули одна за другой, брызнув костяным крошевом.

— Твою мать! Сюд...

Нам Ха Сон попытался отскочить назад и закричать во все горло, предупреждая остальных.

Хвать!

— М-м-м!

Нечто, вынырнувшее из темноты, намертво запечатало ему рот железной хваткой, а перед глазами появился указательный палец.

— Тс-с...

— ...?

— По ночам шуметь не полагается.

«...»

«Что за чушь несет этот псих...»

Додумать мысль Нам Ха Сон не успел.

С глухим хрустом его шея переломилась, и тело обмякло, рухнув на землю подобно сброшенному тряпью.

Шлеп.

«...»

Обезглавленные трупы. И Нам Ха Сон, командир охраны Бисадан, со свернутой шеей.

Посреди поля бойни стоял Ун Ён, окинув дело своих рук ледяным взором.

Ву-у-ух.

Порыв ночного ветра остудил разгоряченные легкие.

Ун Ён посмотрел в сторону распахнутых ворот поместья взглядом, в котором не осталось ни капли человеческого тепла.

Огни фонарей, пьяный смех и звон кубков...

Они веселятся.

Чему, интересно, они так радуются?

Стиснув зубы, Ун Ён подошел к лошади и перерезал постромки, освобождая ее от телеги.

— Уходи. Нечего тебе смотреть на кровь тех, кто хуже скотов.

Шлеп.

Легкий хлопок по крупу — и освобожденный конь растворился в ночной темноте.

Проводив его взглядом, Ун Ён переступил порог задних ворот.

«Я не собираюсь мстить за грехи отца. Но тех, кто страдает из-за его безумия, тех, кого топчут эти твари... я спасу».

Бах!

Стоило ему сжать кулаки, как фигура Хан Гён Хона сорвалась с места, подобно разорвавшемуся снаряду.