— …Эм… Это вроде той прошлой процедуры, когда вы шлифовали кожу?..
Сама Хе вспомнила.
Тогда благодетель говорил, что избавить людей от оспенных рубцов — тоже спасение жизни, лечил лица пациентов, а потом без остатка передал остальным всю методику.
Все вокруг сходили с ума от одного вопроса: зачем вообще использовать настолько редкий уровень мастерства ради шлифовки кожи?
Да и сам факт достижения такой ступени уже был проблемой.
Сама Хе… едва-едва могла.
Но даже подумать о подобном применении ей в голову не приходило.
Слишком уж это тяжело.
Благодетель и Божественный Врач Белого Цилиня — другое дело. Они набиты редкими удачами и духовными лекарствами, внутренней силы у них море, а их боевые искусства закалены схватками на грани жизни и смерти. Для них всё заканчивается на: «Фух, немного устал», — и паре похлопываний по плечам.
У Сама Хе… ничего такого не было.
Поэтому она работала медленнее, отдыхала чаще и в целом была куда менее эффективна.
— Эпиля-а-ация?.. Эпиляция? Опять использовать это, чтобы удалять волосы?
— Основа та же. Хе, потренируешься — получится. Я уже приготовил свиней для практики! Все проверки, которые можно было провести за несколько месяцев, завершены. Мы с наставником можем сразу начинать. Осталась только ты!
Выслушав историю пациентки, Сама Хе кивнула.
— А-а… Если так, то грудь и подобные места действительно лучше доверить мне. Жизни ничего не угрожает, а процедуру ещё и придётся повторять.
— Именно! Хе, прекрасно сказано. Если всё сработает, мы полностью изменим жизнь пациентки.
Глаза Чин Чхонхи засияли.
Сама Хе спросила:
— Но если это всё-таки… проклятие? А волосы снова вырастут?
— …
Плечи Чин Чхонхи бессильно опустились.
Он выглядел настолько жалко, что становилось неловко.
Сама Хе осторожно предложила:
— Может… перед процедурой провести обряд от дурного влияния?
— Чтобы наша работа оказалась не борьбой с проклятием, а обычным лечением? То есть провести ненаучный ритуал в надежде, что болезнь окажется научной.
Традиционный ОБ-РЯД ради торжества науки.
Звучало как полный бред.
Но Чин Чхонхи серьёзно кивнул.
— Да. Надо. Всё равно каждую весну перед Исследовательским павильоном проводят что-то похожее.
Лаборатория — такое место, где можно угробить даже тихоходку, способную выжить почти на Луне.
А здесь ещё и мир, управляемый Инь, Ян, Пятью Стихиями и фэншуй.
Если после обряда подопытные хотя бы чуточку лучше растут — почему бы не провести?
Так Чин Чхонхи и Сама Хе вместе совершили традиционную церемонию во имя науки.
***
Настал долгожданный день процедуры.
Волосы на лице Каволь заранее подстригли, чтобы хорошо видеть корни.
Не выбрили начисто, а оставили примерно три-пять миллиметров — по земным меркам.
Перед началом Чин Чхонхи протянул ей зеркало.
Каволь… с огромным трудом заставила себя посмотреть.
Через мгновение снова накрыла зеркало тканью и отложила в сторону.
— Какая же я страшная. Теперь ещё хуже: волосы короткие и торчат, как на куриной коже. Фу, даже смотреть противно.
От такой беспощадной самоненависти Сама Хе и остальные лекари рядом слегка вздрогнули.
Род Цзя — один из Восьми Императорских Родов.
Никто не ожидал, что его наследница окажется настолько сломлена.
«Наверное, иначе и быть не могло. Общение с ровесниками приносило ей только новые раны…»
По воспоминаниям Сама Хе, дети вовсе не добрее взрослых.
Наоборот, внутри ребёнка слишком много собственного «я», а умение уважать чувства другого ещё не сформировано.
Даже способность терпеть неприятное приходится учить.
Чин Чхонхи спросил:
— Какие брови вы хотите оставить? Их удалять нельзя.
— …
Он не говорил: «Не называйте себя страшной».
Не пытался утешать.
Просто сперва занялся тем, что действительно нужно решить.
Каволь задумалась.
Потом посмотрела на Сама Хе.
Красивое лицо. Красивые брови.
Зависти она не чувствовала.
В старых сказках уродливый человек обязательно завидует красивому, а потом получает наказание.
В реальности у неё не было даже сил на зависть.
Иногда мелькала мысль: «Хотя бы один день побыть такой, как она». Но от этого становилось только жалко себя, и Каволь старалась о таком не думать.
Раз уж уродлива — нужно хотя бы быть доброй.
Когда-то она пыталась нарочно выглядеть весёлой и шутить, но окружающие реагировали плохо, и она бросила.
Потом взгляд упал на брови Чин Чхонхи.
Мягкие, спокойные.
Но её собственный характер не был ни мягким, ни спокойным.
И от осознания этого становилось ещё тяжелее.
Чин Чхонхи сказал:
— Если ничего не приходит в голову, можем сделать просто аккуратную форму…
— Сделайте как у матушки.
— …
Глаза Чин Чхонхи чуть расширились.
Неудивительно.
Даже посторонний врач прекрасно понимал, как мать относится к дочери.
И всё же та не могла перестать её любить.
— Хочу такие же брови, как у матушки.
— …Хорошо.
Может быть, если волосы снова вырастут, мать всё-таки вспомнит дочь хотя бы по знакомым бровям.
Сама Хе не выдержала и спросила:
— Можно задать один вопрос?
Она понимала, что это невежливо.
Но как участница процедуры считала, что имеет право спросить хотя бы это.
— Благодетель хотел сперва провести пробу на руке. Почему вы отказались?
Каволь ответила:
— Отчаяние лучше переживать быстро и сразу.
— Это…
— Если уж падать, то лучше по-настоящему. Тогда и поставить точку легче.
Странная философия.
И всё же в ней было что-то понятное.
Чин Чхонхи сказал:
— Тогда постараемся сделать брови максимально похожими на брови вашей матери.
Один из старших лекарей подошёл и начал намечать форму.
Чин Чхонхи продолжил:
— Вы сказали, что лучше упасть сразу и окончательно. А я думаю немного иначе.
Голос звучал деловито, но в нём ощущалось странное тепло.
— Если несмотря ни на что получится. Если сумеете снова встать — такое не забудется всю жизнь.
— …
— Думаю, именно такие воспоминания потом и помогают человеку жить.
Взрослый Чин Чхонхи говорил это ребёнку Каволь.
Но одновременно — маленькому Чин Чхонхи из прошлого.
— Давайте всё закончим и потом вкусно поедим.
— …Вкусно — это что?
— Что вы любите? Может, сладкое и жирное? Я люблю.
Голос был бодрым, хотя усталость никуда не делась.
Один Безумец оставался Одним Безумцем.
***
Мудрецы говорили: важнее не красота внешности, а красота души.
Хорошо бы, если бы людей, способных жить по этим словам, было больше.
Но большинство всё равно судит сначала глазами и действует согласно увиденному.
Такова реальность.
Глаза — окно души.
Сначала они реагируют сами, а уже потом разум пытается исправить первый порыв.
Даже просто не показать отвращение — для многих уже немалое достижение.
«Мир всё-таки не живёт ровно по словам мудрецов».
И дело было не просто в некрасивом лице.
Её лицо выглядело нечеловеческим.
Каволь горько улыбнулась.
После того как очнулась от точечного обездвиживания, она не смотрела в зеркало.
Чтобы не позволить себе надеяться.
С матерью тоже не встречалась.
Иначе обязательно начала бы чего-то ждать.
Она всё ещё любила матушку.
Ребёнок тянется к родителю, как только что вылупившийся птенец идёт за первым увиденным существом. Наверное, это почти инстинкт.
Но и ненавидеть мать Каволь не видела смысла.
Даже если бы та из любви оставила её наследницей и закрепила за ней власть, Каволь не смогла бы полноценно выполнять обязанности главы рода.
Итогом стало бы уничтожение семьи.
А если род уничтожат, первой полетит голова самой Каволь.
Какой тогда смысл в подобном сострадании?
Она играла на цитре и читала книги.
Это был один из множества флигелей Павильона Белого Цилиня.
Долгие госпитализации здесь случались часто, поэтому её присутствие никого не удивляло.
Мать тоже дала разрешение.
Последний шанс — значит, нужно сделать всё возможное.
В какой-то момент Каволь вдруг подумала:
«А ведь это не только моя история. Может, матушке тоже нужен был процесс, чтобы отказаться от меня… Если так…»
В груди стало чуть теплее и слаще.
Но она тут же заставила себя не надеяться.
— Сегодня принёс сладкий омлет~ Как самочувствие?.. Ну-ка, посмотрим.
В комнате не было ни одного открытого зеркала.
Только Один Безумец время от времени приходил и приносил вкусную еду.
— О состоянии лица не рассказывайте.
Каволь повторила это снова.
Один Безумец кивнул.
— Хорошо. Если сами захотите узнать — спросите. Хотя по рукам и ногам примерно видно, разве нет?
— Видела. Но из-за этого начинаю… надеяться. Поэтому стараюсь не смотреть.
— Хм. Понятно. Боишься, что волосы всё равно вырастут снова?
Каволь кивнула.
***
Шло время.
Она смотрела на тыльную сторону ладони.
Кожа потемнела.
Но, может, это ей только казалось — волосы росли медленнее.
И стали реже.
Значит, лицо сейчас тоже выглядит так?
Неизвестно.
Но спросить было страшно, и Каволь снова стиснула зубы.
Посмотреть в зеркало всё ещё не хватало духу.
Она знала, что ведёт себя глупо.
Но старые раны тянули назад.
Оставалось одно.
Ждать.
Просто прожить до нужного момента.
Она снова проходила процедуру.
Потом опять играла на цитре и ждала.
«Матушка меня бросит?»
Неизвестно.
«Я правда бесполезна?»
Даже если так — она уже решила не умирать.
Диринь…
Однажды Чин Чхонхи снова пришёл к ней.
— Мне кажется, вы боитесь поставить точку и потому просто застыли в этом промежуточном состоянии.
До результата.
До окончательного решения.
Так живут начинающие актёры, будущие айдолы и множество других людей, которые годами остаются «кандидатами».
Одни однажды вырываются вперёд и становятся профессионалами.
Другие понимают предел собственных возможностей и выбирают новую профессию.
Но если у тебя нет экзамена с чётким проходным баллом, как на государственной службе, легко застрять именно в промежутке — пока ещё ничего не решено.
Тёплая, едва живая надежда.
«Финал всегда страшен. Хочется сбежать».
Навязчивая надежда, которую боишься проверить.
Одно было несомненно.
Чтобы получить ответ, нужна смелость.
И Каволь нужно зеркало.
Оно всё ещё было накрыто тканью, и в нём ничего нельзя было увидеть.
Но если врач принёс его сюда, значит, решил: время пришло.
— Значит, вы сделали всё, что могли.
Когда-нибудь птица должна разбить скорлупу.
Та, что не сумеет, умрёт внутри яйца.
— Да.
Хватит ли у неё смелости?
Вечно жить в лечебнице невозможно.
Вылечилась она или нет — однажды пациент всё равно должен уйти.
— Если что, позовите. Хорошо?
Мужчина произнёс это бодро и безжалостно разбил её уютную неопределённость.
— …
Чин Чхонхи ушёл.
Каволь долго смотрела на чёрное от ткани зеркало.
Сердце болезненно покалывало.
Она всю жизнь убегала от этого предмета.
Ненавидела его больше всего на свете.
Внутри зеркала жили все её отчаяния.
Она злилась на врача за то, что он оставил зеркало здесь.
И одновременно понимала: другого пути нет.
«Хочет, чтобы я наконец узнала ответ».
До смешного точно этот человек видел её мелкую трусость.
Но не ругал.
Не заставлял стыдиться.
Просто улыбнулся и слегка подтолкнул в спину.
Впереди обрыв?
А если волосы исчезли только с рук, но остались на лице?
А если люди до конца жизни снова будут смеяться, называя её зверем?
«Здесь было так спокойно».
Потому что это лечебница.
Не её дом.
Наконец Каволь решилась.
Колебалась недолго — сама знала, что дальше тянуть уже странно.
Она набралась мужества, осторожно подняла зеркало и сняла ткань.
В отражении было… её лицо.
— …Некрасивая.
Первое, что она сказала женщине в зеркале.
А потом из горла вырвался плач, который Каволь держала внутри всё это время.
Рыдания разнеслись по бамбуковой роще.
Это был крик живого человека.
Загружаем комментарии…