• • •
— Ты и дальше намерен вести себя так же?
— Что с тобой произошло, брат Джин? Что заставило тебя так измениться?
— Неужели просьба подтвердить своё право на наследие, даже после того как тебя выбрала Богиня битвы, настолько тебя оскорбила? Настолько, что ты готов поднять клинок на собрата? Подумай хоть немного о том, через что прошли остальные. И поймёшь, почему возник этот вопрос!
— Да ведь и не все требовали испытать тебя заново! Даже десятый царь битвы говорил лишь о справедливом состязании, а вовсе не о том, чтобы непременно отобрать у тебя Сигмунд.
— Скажи же хоть что-нибудь!
Бава была права: как бы ни разгневались громовики, ни убить Джина, ни изгнать его они пока не могли себя заставить. В палате Кайо они говорили так, словно готовы были немедленно выставить его вон, но в действительности больше всего желали одного — объясниться.
Закон, запрещавший громовикам сводить счёты между своими, никто не отменял. И на Джина он по-прежнему распространялся.
Только сам Джин словно нарочно делал всё, чтобы окончательно разрушить отношения. Любое искреннее раскаяние уже позволило бы собратьям простить его, однако он холодно встречал каждого, кто приходил поговорить, и безжалостно выпроваживал за дверь.
С каждым днём разочарование громовиков становилось всё горше. В бесчувственном, надменном эгоисте, каким теперь выглядел Джин, они с трудом узнавали прежнего товарища. Да существовал ли вообще тот человек, которого они полюбили?
— Значит, всё это время он только притворялся! Иначе как человек может так перемениться в одночасье? Мы ведь готовы были отдать ему всё!
— Скажи он прямо: «Я уже унаследовал Сигмунд, не нужно меня больше испытывать», — неужели мы не прислушались бы? И Кайо, и остальные наверняка уважили бы его просьбу.
— По-моему, он решил, будто мы только и мечтаем отнять у него меч. Даже не захотел дать другим равный шанс. Наверняка думал: Без меня вы всё равно никогда отсюда не выберетесь, а теперь ещё смеете сомневаться в моём праве? Вот что у него на уме!
— Не стать ему настоящим громовиком. Как был человеком, так и остался. А люди испокон веков жадны до чужого добра!
Обида постепенно переросла в ярость, а та — почти в ненависть. Никто и вообразить не мог, что между ними настолько быстро разверзнется такая пропасть.
Семьдесят семь громовиков. Семьдесят восемь вместе с Джином. Семьдесят девять, если считать и Линлин.
Некогда величественный золотой город, хранивший память о былой славе, всегда оживал с приездом Джина, словно и этого малого числа жителей хватало, чтобы наполнить его светом и радостью. Теперь же над улицами висело гнетущее, ледяное напряжение.
эх…
Покинув чертоги Богини битвы, Джин поселился в одном из пустующих домов на окраине Лафраросы. Даже во время Битвы царей он появлялся в главном зале лишь на собственные поединки.
Я и раньше это понимал, но теперь окончательно убедился: мерзкая же у меня роль.
На душе у него было скверно. И когда он намеренно вывел Кайо из себя, и когда подло ранил его, и теперь, раз за разом задевая своих собратьев, Джин чувствовал, как его изнутри разъедает горечь.
Но чем серьёзнее становился раскол, тем твёрже он убеждался: через это рано или поздно пришлось бы пройти.
Нельзя допустить, чтобы хоть у кого-то осталось ощущение, будто Сигмунд достался мне даром.
Всё упиралось в положение внутри народа.
Перед Богиней битвы все громовики считались равными. И всё же Джин с первого дня был исключением. Ещё не став одним из них, он овладел Искусством грома; едва был признан собратом — получил в наследство Сигмунд. На построениях стоял рядом с Ваной, а в открывающем Битву царей поединке благодаря Единению с Богиней битвы сразился против всех громовиков сразу.
И всё это — всего за несколько лет знакомства.
Он ни разу не стоял с ними спина к спине на поле брани, где жизнь висит на волоске. Не защищал рядом с ними родные земли, не отвоёвывал чужих, не сокрушал общих врагов и не прошёл через войну, решавшую судьбу целого народа.
В Лафраросе Джин всегда только получал. Но, как верно заметил Тантел, громовики тоже были живыми людьми, со всеми обычными человеческими чувствами.
Даже признав Джина одним из своих, даже поставив его вторым после Ваны, они по-прежнему видели в нём того, кого нужно опекать. И дело было не в недостатке доброй воли: народ, запертый в мёртвом мире, просто слишком мало времени провёл с ним бок о бок. Для громовиков Джин так и остался младшим братом.
А он хотел стать настоящим вторым среди них. Не любимцем, которого оберегают, а соперником, с которым считаются. Не слабым, которому делают поблажки, и даже не просто равным, а воином, превзойти которого было бы достойной целью.
Будь у него сила, подобная силе Ваны, либо годы, чтобы доказать себя, устраивать нынешний разлад не понадобилось бы.
Не потребовалось бы этого и в том случае, если бы громовики навсегда остались пленниками Лафраросы. Он мог бы сколько угодно пользоваться любовью старших, оставаясь их балованным младшим братом.
Но если им предстояло сражаться вместе во внешнем мире, а Джину — когда-нибудь повести их за собой, без подлинного столкновения было не обойтись.
Не представления, похожего на настоящую битву, а именно настоящей битвы — и проверки того, что останется между ними, когда она закончится.
Конечно, Джин боялся. Ничто не гарантировало счастливого исхода.
Выбрось всё из головы. Пока Битва царей не закончилась, думай только о тренировках.
Медитация, мысленное восстановление прошедших боёв, снова медитация.
С тех пор как Джин очнулся, каждое свободное от поединков мгновение он посвящал совершенствованию. Раны, оставшиеся после схватки с Кайо, словно обострили память тела об Единении с Богиней битвы. Тренировки проходили теперь на недоступной ему прежде высоте.
Безошибочная траектория каждого удара и выпада. Хладнокровие, которому не изменишь ни при каких обстоятельствах. Чутьё, позволяющее ускользнуть от смерти. И мелькающие перед мысленным взором картины мира, который прежде казался бесконечно далёким, словно горная вершина за облаками…
Мира боевого искусства, открытого лишь тем, кто переступил человеческие пределы.
Он вновь и вновь видел его внутренним взором и с поразительной скоростью усваивал новые истины. Конечно, во многом это было заслугой Ваны: Единение позволило ему ощутить мир её чувствами.
Но не только.
Вана с самого рождения не знала, что значит быть слабой. Как и отец.
К ощущениям Богини битвы примешивалось что-то собственное, принадлежащее одному лишь Джину.
Его путь начался на самом дне, пролегал через долгие годы отчаяния и даже собственную смерть. Всё, что делало Джина Ранкандела тем воином, которым он стал, теперь дополняло и обогащало открывшийся ему мир запредельного мастерства.
И результат не заставил себя ждать.
Три дня спустя, в тридцать первом поединке, Джин в честном лобовом столкновении одолел Нату, одиннадцатую царицу битвы. Та дралась свирепо, с настоящей злостью, и схватка выдалась ожесточённой, но победа осталась за ним.
Значит, с десятым царём он дрался не в полную силу?
Нет. За эти считаные дни он стал сильнее.
Хм! Джин прекрасно знал, как быстро растёт его сила. Вот и возомнил о себе невесть что! И мысли не допускает, что обязан всем Единению и полученному наследию.
В тридцать восьмом поединке Джин уступил Белизе. Но прежде успел отсечь ей правую руку и едва не отправил на тот свет. Как и предупреждал, останавливаться он не собирался даже после поражения.
— Что за…!
Когда исход схватки уже был ясен, он, совсем как в поединке с Кайо, снова направил клинок Белизе в горло.
К счастью, теперь громовики не спускали с него глаз. Они успели ударить разрядами молний и разнять бойцов прежде, чем Джин перерезал Белизе шею или она убила его в ответ.
От удара Джину вывернуло конечности, тогда как Белиза отделалась без новых ран. Теперь громовики больше не церемонились, усмиряя его, и их ярость разгоралась ещё сильнее.
— Безумец… Он в самом деле опять попытался убить одну из своих.
— Да ведь Белиза ещё сегодня утром защищала его! Теперь-то наверняка и она прозрела.
После очередного выздоровления Джин победил Гармунда в сорок шестом поединке, а в пятидесятом и пятьдесят четвёртом уступил сначала Балтироку, затем Луморе.
Даже проигрывая, он бросался в последнюю атаку с исступлением одержимого, и его приходилось валить силой. Впрочем, удивляться этому уже никто не пытался.
Тело Джина постепенно истощалось. Какой бы благословенной ни была плоть Ранканделов, нельзя бесконечно восстанавливаться и тут же снова биться с царями до предела сил.
Остальные громовики тоже накапливали повреждения, но их поединки и схватки Джина были совершенно разными вещами. Ни в одном другом бою не чувствовалось столько злобы и ненависти. Эта тьма, подобно въевшимся чернилам, отравляла его изнутри.
— Я… не могу… с ним сражаться.
Так сказала Линпа, едва начался шестидесятый поединок.
Глядя на истерзанного Джина, она не находила в себе сил поднять на него оружие. И все громовики приняли её решение.
Когда-то именно Линпа до последнего пыталась отговорить собратьев от войны с богами. Не сумев предотвратить гибель народа, она сама наложила на себя обет молчания — в наказание за собственное бессилие.
Всё равно дальше ему предстоит встретиться с Бавой.
Как бы быстро он ни становился сильнее, девятую царицу ему не одолеть. Он ведь уже проигрывает другим царям…
Бава положит этому конец. Даже у неё, терпевшей его выходки столько времени, иссякло терпение.
Подобно Белизе, Бава до последнего старалась не терять веры в Джина. Даже теперь она была готова простить его, стоило ему лишь протянуть руку. Больше всего ей хотелось, чтобы он не забрёл в такую тьму, откуда уже не возвращаются.
— Ты отказываешься со мной драться?
На ледяной вопрос Джина Линпа кивнула и отвернулась.
— Да…
— Предупреждаю, Линпа. Сделаешь ещё шаг — я ударю тебя в спину. Не уклоняйся от боя.
Линпа всё равно пошла прочь.
И Джин ударил.
Теневой клинок рассёк ей спину. Линпа успела среагировать, поэтому рана оказалась неглубокой, но длинной; кровь брызнула на пол алыми каплями.
Казалось, эти кровавые полосы перечеркнули последние нити, связывавшие Джина с громовиками.
— С-сестра Линпа!
— Опять?! Да этот ублюдок совсем спятил!
Вана одной рукой остановила собратьев, бросившихся к ним.
— Правила пока не нарушены. Если Джин убьёт четвёртую царицу, я сама с ним разберусь. Линпа, ты намерена продолжать?
— …Нет. Я сдаюсь.
Наступила тишина. Джин ещё некоторое время смотрел на упавшую Линпу, а когда Вана объявила об окончании поединка, равнодушно отвернулся.
Он уже собирался выйти из главного зала, когда Бава вдруг шагнула к центру арены.
— Богиня битвы.
— Говори, девятая царица.
— Только что вы назвали Джина нашим собратом. Но мы больше не можем считать его одним из нас.
— К чему ты ведёшь?
Не сводя ненавидящего взгляда со спины Джина, Бава спросила:
— Тогда позволите ли вы мне в следующем поединке убить Джина Ранкандела?
Загружаем комментарии…