Война Праведного и Демонического путей.
В те годы кровь лилась ежедневно, а убийства давно стали обыденностью. Перебив мастеров праведных школ, наступавших один за другим, словно морские волны, Пэк Чжунхёк взглянул на Безумного Демона. Тот был залит кровью с головы до ног.
— Ха-а… Ха-а…
Демон дышал тяжело и неровно, словно у него было повреждено лёгкое. По лицу струилась кровь — то ли собственная, то ли вражеская. Он грубо вытер её рукавом. Ноги подкашивались, тело едва слушалось, однако в глазах ещё горел свирепый звериный огонь. Безумный Демон обходил поверженных противников и каждому вонзал меч в грудь.
— Кха!
Кое-кто из них оказывался ещё жив. Лишь убедившись, что никто не поднимется у него за спиной, Демон опустился на одно колено. Теперь он уже не пытался скрыть, насколько измучен.
— Ты в порядке? — спросил Пэк Чжунхёк.
— Да… Повелитель.
Безумный Демон тотчас выпрямился. Хозяин всего лишь поинтересовался его состоянием, но даже перед ним он старался держаться безупречно. Боль пронзала всё тело. Пусть его способность к восстановлению превосходила человеческие пределы, одного этого было мало: сознание то и дело уплывало, и удержать его удавалось лишь ценой нечеловеческого усилия.
Пэк Чжунхёку стало жаль его. Когда-то этот мальчик не имел ничего. Не встреться они тогда, возможно, ему выпала бы куда более мирная судьба.
— Жизнь воина не обещает покоя до самого смертного часа, — произнёс Пэк Чжунхёк. — Мы бесконечно испытываем себя, цепляемся за жизнь и отстаиваем право называться людьми, балансируя на грани смерти. Скажи, ты никогда не жалел, что пошёл за мной?
— Ни разу.
— Обстоятельства привели нас к покорению мира боевых искусств. Пока кто-нибудь не займёт вершину, интриги и борьба за власть, в которых люди охотятся за жизнями друг друга, не прекратятся. Как глава Культа Небесного Демона я обязан сражаться ради тех, кто мне доверился. Но на тебе такой обязанности нет. Скажи сейчас, что хочешь вернуться к обычной жизни, — и я всё устрою. Дам золота столько, чтобы хватило до конца дней, найду дом, где ты будешь жить в достатке и покое. А прошлое сотру так, чтобы никто и никогда не посмел тебя потревожить.
Он смотрел на Безумного Демона. Люди называли того сумасшедшим, но Пэк Чжунхёк по-прежнему видел в нём мальчика, которого однажды встретил. Тогда у мальчика не было выбора: следовать за Чжунхёком — вот и всё, что оставалось. День за днём ему приходилось сражаться, пока однажды за ним не закрепилось прозвище Безумный Демон.
Тот покачал головой.
— Может, вы и правы, повелитель. Возможно, у меня нет никаких обязательств. Но мне безразлично, под какими лозунгами началась эта война и кому достанутся её выгоды. Когда я был на самом дне, вы оказались единственным, кто протянул мне руку. Единственным лучом надежды. Вот и весь мой ответ. Я сражаюсь потому, что этого хотите вы. А если кто-нибудь вздумает вам угрожать, я без колебаний поставлю на кон собственную жизнь.
Он широко улыбнулся, обнажив окровавленные зубы. Эта улыбка говорила о его нынешней жизни больше любых слов.
— Только не отказывайтесь от меня, повелитель. Пока я знаю, что вы мне верите, я хочу оставаться рядом с вами до последнего вздоха.
И тогда Пэк Чжунхёк дал себе слово: людям, которые безоглядно ему доверяют, он ответит такой же верой. Его не волновало, что однажды кто-нибудь может предать его. Имело значение лишь настоящее. Воин не знает, когда умрёт, и потому Чжунхёк предпочитал судить о людях по тому, что видел и чувствовал здесь и сейчас.
Вот и всё.
Пэк Чжунхёк — теперь Роман Дмитри — помнил свою прошлую жизнь. И потому не мог пренебречь искренностью тех, кто доверил ему свою судьбу.
Ганс вернулся в свою комнатушку. Она была такой тесной, что в ней едва помещался один человек.
Хозяева дома Дмитри не раз предлагали ему жильё попросторнее, но Ганс всякий раз отказывался. Для постороннего эта каморка могла показаться жалкой. Для него же она была самым уютным местом на свете: здесь он поселился в тот самый день, когда поступил на службу к Дмитри.
Ганс опустился на пол и оглядел комнату без единой кровати. Повсюду находились вещи, так или иначе связанные с Романом.
У стены стояла метла. Роман любил гулять по утрам, и Ганс поднимался раньше него, чтобы подмести дорожки. Никто ему этого не приказывал. Даже если господин Роман из-за дел пропускал прогулку, дорожка должна была оставаться чистой — на всякий случай. Вернувшись, Ганс проверял содержимое шкафчика рядом с метлой. Если Роман вспотел, ему понадобится полотенце; если захочет искупаться — всё необходимое для купания. Шкаф был до отказа набит вещами, которыми сам Ганс никогда не пользовался.
Спал он на одеяле, расстеленном прямо на полу. На мягкой кровати ему почему-то было неуютно. Зато у изголовья висел календарь, испещрённый пометками о распорядке дня Романа.
«Завтра очередное совещание».
Ганс записывал всё, что касалось хозяина. К совещаниям заранее собирал бумаги; попутно проверял, достаточно ли в кабинете чернил и чистых листов. Выяснял, что нового произошло у приглашённых, не изменились ли обстоятельства, о которых Роману следовало узнать. Когда всё шло гладко, никто и не замечал этой кропотливой работы. В том-то и состояла её цель: Ганс старался предупредить любое, даже самое незначительное неудобство.
Неудивительно, что его преемник Мёрфи едва не взвыл, получив должность. Поначалу тот думал, что придётся исполнять простые поручения, а выяснилось, что за целый день у Ганса не находилось ни минуты передышки.
Вдруг его взгляд остановился на одной вещи, и Ганс улыбнулся. Это была старая, совсем истрепавшаяся игрушка.
Когда Роман был маленьким, он однажды подарил её Гансу — в благодарность за постоянную заботу. Причём отдал одну из самых любимых.
Вряд ли сам Роман теперь об этом помнил. У дворянских детей игрушек было несчётное количество; подумаешь, одной стало меньше. Но Ганс не забывал того дня ни на миг.
— Господин Роман…
Он болезненно улыбнулся.
Роман всегда был для семьи Дмитри тем ребёнком, за которого сильнее всего болела душа. Вспоминать его детство было тяжело.
Барон Ромеро никогда особенно не стремился к власти, но, пока оставался простолюдином, работал день и ночь, пытаясь преодолеть границы своего положения. На единственного тогда сына у него почти не оставалось времени. Он без конца разрывался между железными рудниками, кузницами и деловыми партнёрами, а Рианна, помогая мужу, тоже выбивалась из сил. Так Роман незаметно оказался предоставлен самому себе. Родители делали всё, что могли, но мальчику, особенно нуждавшемуся в их внимании, слишком рано пришлось научиться одиночеству.
Позднее семья получила дворянство. Барон Ромеро принялся осыпать сына подарками, словно надеялся возместить упущенные годы, но было поздно: Роман уже свернул не туда. Деньги и привилегии только развязали ему руки. Мальчик, выросший на границе двух сословий, пытался заглушить пустоту в душе вином, шумными выходками и постоянным желанием доказать окружающим, что он чего-то стоит.
Ганс всё это понимал. У него самого рос сын, и потому, как бы глупо ни вёл себя Роман, он не прекращал о нём заботиться. Пусть остальные бранили молодого господина — Ганс помнил совсем другого мальчика: того, что когда-то протянул ему игрушку и счастливо рассмеялся.
— Ах…
По щекам покатились слёзы. Горло сдавило, и сдержаться он уже не смог.
Он был всего лишь слугой. Большинство дворян смотрели на прислугу свысока, поэтому Ганс считал великим счастьем уже то, что Роман замечал его труды. Чего ещё желать? По рассказам слуг из других домов, их хозяева не только не благодарили за старания, но и за малейшую оплошность готовы были живьём со свету сжить.
А сегодня Роман сказал ему то, чего Ганс никогда не ожидал услышать. Дал понять, что Ганс не обязан всю жизнь только отдавать; что его преданность тоже заслуживает ответа.
— У-у… Ах…
Слёзы не кончались.
Слуга — человек низкого происхождения. Так устроен мир; это знают все и никто не думает спорить. А Роман обошёлся с ним не как с прислугой, а как с равным человеком.
Ганс привык любить и заботиться, ничего не прося взамен. И теперь, когда эта любовь вдруг вернулась к нему сторицей, он просто не мог остановиться. Карета, доставившая его домой. Стражники Аделиана, сопровождавшие в дороге. Подарки знати со всего северо-востока. Рекомендательное письмо в академию «Глория» для его внучки…
Но сами подарки были не главными. Главное — то, что за ними стояло. Роман Дмитри увидел его любовь и ответил на неё. Всё, что Ганс годами держал в себе, разом вырвалось наружу.
Он не горевал — ни капельки. На душе было так светло, что и словами не передать. И всё же слёзы текли и текли.
Ганс рыдал навзрыд. Человек, который обычно даже разговаривал вполголоса, опасаясь помешать окружающим, сейчас не думал, кто и что о нём скажет.
В ту ночь он долго не мог заснуть. А по распоряжению Романа Дмитри никто не посмел нарушить его уединение.
История с празднованием дня рождения быстро разнеслась по округе. Сам Роман этого не добивался, но случай вновь показал всем, насколько дорожит он своими людьми.
В Магической башне Феникса на очередном собрании руководства тоже заговорили об этом событии.
— Даже не знаю, как выразиться, — начал Нокс. — Когда мы только прибыли в Дмитри, я был, признаться, недоволен решением главы. Зачем тащиться в такую глушь ради заработка? Неужели Магическая башня Феникса пала настолько низко? Но последние события заставили меня признать: я совершенно не умел смотреть вперёд.
Все взгляды обратились к нему, и Нокс продолжил без утайки:
— Роман Дмитри, наш новый господин, сделал для Феникса чрезвычайно много. Он позаботился о нашем переселении, выделил огромные средства и предоставил землю, на которой мы сможем построить будущее башни. А что мы успели сделать для него? Ровным счётом ничего. И знаете, о чём я подумал? Как это ни низко с моей стороны, я решил, что он просто вкладывает деньги в нас в надежде когда-нибудь получить свою выгоду. В королевстве Франк ведь начиналось точно так же. Там с нами носились, обещали золотые горы, а стоило нашему главе исчезнуть — и нас объявили бесполезными дармоедами, способными только вытягивать деньги.
Нокс не скрывал своего недоверия к чужой щедрости. За пятьдесят с лишним лет жизни он привык искать за любым добрым жестом скрытый расчёт. Однако рассказ о дне рождения слуги поразил его до глубины души.
— Роман Дмитри совсем другой. Что может получить наследник знатного дома от простого слуги? Ничего. Как ни жестоко это звучит, такова правда жизни. И всё же он устроил для Ганса роскошный праздник только потому, что считает его своим человеком. От чистого ли сердца он это сделал? В сущности, даже неважно. Он показал, что готов заботиться о тех, кто ему верен. Уже одного этого достаточно, чтобы и мы были готовы идти за ним.
Последние три года Магическая башня Феникса медленно разрушалась изнутри. Глава бесследно исчез, Феликс не вполне справлялся с обязанностями временного руководителя, а надежда на возрождение таяла с каждым днём.
Но после переезда в Дмитри всё изменилось. Нокс не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько счастливым.
— Глава башни, простите меня за всё, что было прежде.
Раньше Нокс называл Феликса по имени. Он говорил с ним уважительно, но никогда не признавал за ним титула главы.
— Вы оказались правы. Вы вывели нашу гибнущую башню на верную дорогу, и теперь мы наконец понимаем, куда идти дальше. Отныне я буду во всём поддерживать вас. Я хочу заслужить доверие и ваше, и нашего господина. Поэтому прошу: забудьте мои прежние ошибки и впредь ведите нас, магов Феникса, за собой.
Нокс низко склонил голову. Среди магов он обладал огромным влиянием, и его признание означало, что вся Магическая башня Феникса окончательно переходит под руководство Феликса.
Тот улыбнулся. Он прекрасно понимал, почему Нокс поступал именно так: ведь тот тоже всей душой болел за Феникса.
— Хорошо, — ответил Феликс. — Здесь, в Дмитри, нас ждёт совершенно иная жизнь.
В тот день Магическая башня Феникса обрела единство. Все вокруг давно поставили на ней крест, но теперь у магов появилось то, чего прежде так не хватало, — общая опора и общая цель.
Имя этой опоры было Роман Дмитри.
Так Магическая башня Феникса начала возвращать утраченное величие.
Прошло время.
Год спустя наконец настал день, о котором предупреждал Роман.
Загружаем комментарии…