Тренировки под началом Чжинму вышли далеко за пределы Дворца Орён и охватили все восемь дворцов горы Удан.
Спустя еще десять дней почти половина послушников третьего поколения взмолилась об отлучении от ордена.
В обычных обстоятельствах изгнание из школы сопровождалось суровой карой: провинившемуся разрушали даньтянь и рассекали основные меридианы, чтобы отобрать все, что даровал Удан. Таков был нерушимый, хоть и жестокий порядок.
Однако с послушниками третьего поколения дело обстояло иначе.
Они лишь проходили начальное послушание и еще не принесли даосских обетов, а значит, не были официально наречены полноправными монахами. Они могли уйти в любой момент, когда только пожелают.
Потому со стороны их уход выглядел самым обычным бегством.
Никто не мог упрекнуть юношей, которые, сплевывая на землю, клялись больше никогда в жизни даже не мочиться в сторону горы Удан.
Однако из-за резкого сокращения числа послушников третьего поколения среди учеников второго поколения стало расти глухое недовольство. Вся рутинная и черная работа, от которой их недавно освободили, вернулась с лихвой и начала накапливаться снежным комом.
Для них надвигающийся Великий Дворец перестал быть главной угрозой.
Рукотворное бедствие, стократ превосходящее любой природный катаклизм, всего за месяц в пух и прах разнесло их мирные будни.
Тем не менее ни старейшины, ни старшие ученики поколения «Чжин» не смели открыто высказать претензии. Если бы не Чжинму, Удан сейчас даже не имел бы возможности сетовать на подобные мелочи.
И все же, когда ропот среди учеников достиг предела, старейшины решили, что тянуть дальше нельзя. Собрав прошения, они обратились к главе ордена, и Мён Хён в конце концов вызвал Чжинму к себе.
— Ха-а-а…
Мён Хён тяжело вздохнул и посмотрел на Чжинму.
Сидевшие рядом старейшины последовали его примеру.
Чжинму недовольно скривился в душе:
«Нет, ну если вызвали, так говорите. Чего уставились? Человек изо всех сил готовил оправдания, а они молчат, только душу тянут».
Лишь когда Чжинму от откровенной скуки принялся лениво разминать затекшие плечи, Мён Хён наконец разомкнул уста:
— Чжинму.
— Что такое?
— …
«Что такое?!
Разве виновник всего этого хаоса не должен лучше всех понимать, что стряслось? Бесстыдство… Нет, даже для непомерной гордыни должен быть предел! Он еще и глаза распахивает, будто ни сном ни духом…»
— Ха-а-а…
Из груди главы ордена снова вырвался тяжелый вздох.
Разве не Чжинму трудился ради процветания Удана усерднее кого бы то ни было? Если бы не он, Удан никогда не смел бы мечтать о возвращении в центр Мурима всего за три коротких года.
Разве можно бранить Чжинму лишь за то, что его тренировки оказались чуть-чуть… ладно, чрезмерно суровыми?
С другой стороны, нечто подобное предвиделось заранее. Мён Хён и сам понимал, к каким проблемам приведет столь стремительное и неразумное расширение школы.
Ни даосское просветление, ни боевые искусства не приносят плодов за день или два усердия. Они созревают лишь в горниле долгих медитаций и суровых лишений.
Но людей катастрофически не хватало. Слава Удана, возрожденная стараниями Чжинму, расширила сферу влияния ордена с невероятной скоростью. Сначала отступила побочная ветвь клана Чжугэ, прежде делившая с ними Даньцзянкоу, а затем к водоему Хэгеомчжи каждый день начали выстраиваться бесконечные вереницы людей из дальних земель, ищущих покровительства школы.
Прежних учеников Удана попросту не хватало для управления столь обширными территориями, поэтому прием новичков шел без остановки…
— Чжинму.
— Да.
— Твои методы тренировок были чрезмерно суровы, но у тебя наверняка был свой замысел. Поведай мне, о чем ты думал.
— …А?
Когда Мён Хён заговорил столь спокойно и мягко, Чжинму, ожидавший града упреков, даже растерялся.
«Погодите, с чего это вдруг такая нежность? Я ведь уже придумал десяток дерзких отговорок на случай разноса».
— О чем я думал?
— Эх, неразумный мальчишка. Неужели ты думаешь, будто я не ведаю, что у тебя на сердце?
— …?
— Ты тревожился.
Старейшины, еще мгновение назад недовольные мягкостью главы, помрачнели и сокрушенно понурили головы.
— Ты боялся, что безрассудный набор послушников превратит Удан в песчаный замок, который рухнет от первого же дуновения.
— …
Чжинму лишь пару раз моргнул.
«Ошиблись… Но черт возьми, как удачно!»
Впрочем, хотя Мён Хён и не угадал истинных мотивов Чжинму, в его словах крылась чистая правда. Когда секта растет, приток людей вовсе не делает ее сильнее. Зачастую после приема толпы неофитов возникает лишь ворох новых бед, от которых голова идет кругом. К тому же недоучки, не закаленные годами тренировок, за стенами монастыря лишь позорят доброе имя школы.
— Я понимаю твои опасения. Но мы со старейшинами тоже долго размышляли над этим.
— …
— Не слишком ли мы спешим? Какой толк слепо увеличивать число послушников? Но с другой стороны, могли ли мы отвернуться от возможности, дарованной самими небесами?
Чжинму горько усмехнулся, ощутив всю глубину терзаний лидера школы.
«Сам спросил, сам поразмыслил, сам за меня и ответил».
Мён Хён и старейшины, которых знал Чжинму, не были алчными людьми. Более того, их по праву можно было назвать одними из самых чистых сердцем мастеров во всем Чжунъюане.
Но прежде чем стать даосами, они оставались людьми. Орден Удан веками служил щитом для простых смертных, и настоятели искренне желали откликнуться на чаяния тех, кто взывал к ним о защите. Мирские амбиции прикрылись священным постулатом Удана о том, что истинное дао должно приносить благо всей Поднебесной.
— Хе-хе… Я польстился на сиюминутную выгоду. Нам предстоит еще долгий путь постижения истины. Беспредельное Дао…
— Беспредельное Дао…
Вслед за Мён Хёном старейшины виновато прочли дохо, словно укоряя самих себя.
«Проклятье, чего вы все так горько улыбаетесь?..»
От подобного зрелища у любого дрогнет сердце. Уж лучше бы они взялись за палки и набросились с криками.
— Мы и без того во всем полагались на тебя, а теперь взвалили на твои плечи еще одну ношу. Прости нас.
— …
«Ха-а, тяжело же таким людям живется на белом свете».
От даосских наставников всегда требуют безупречной добродетели. Ради этого они истязают себя медитациями, однако взгляды мирян словно принуждают их соответствовать вымышленному идеалу: «Ты ведь монах! Ты обязан быть святым!»
Но каков мир на самом деле?
Тот, кто ведет за собой людей, порой обязан скрывать чувства, а порой — уметь обманывать и быть беспощадным.
Но эти старцы так и не научились подобному.
«Ладно, пусть будет так».
Так или иначе, бесполезная половина послушников третьего поколения отсеялась сама собой, а остались лишь те, кто выдержал этот адский месяц. По крайней мере, они уже перестали быть безнадежными дармоедами. К тому же сбежавшие непременно растрезвонят по округе о кошмарах монастырской жизни, и поток легкомысленных соискателей иссякнет сам собой.
Да и месяц уже минул. До прихода Великого Дворца осталось совсем немного времени.
Пора заканчивать этот отдых.
Чжинму вспомнил наказ Наследного Принца.
«Все они — подданные империи. Если у тебя достанет сил, прошу, прости их и прими под свое крыло».
Поэтому, прежде чем вспыхнет кровавая сеча, он намеревался первым встретиться с владыкой Дворца. Ведь он дал слово принцу, что попытается поговорить.
Да и вообще, разве он не поднялся на Удан лишь ради короткой передышки?
Обстоятельства вынудили его играть роль даосского наставника, но Чжинму прекрасно понимал, что не сможет оставаться здесь вечно. Человек, рожденный волком в трущобах порока, не может переписать свою природу. Сколько ни прячь истинную суть, однажды она вырвется наружу, и в него неминуемо полетят обвиняющие стрелы.
И хотя сейчас никто в здравом уме не станет разделять его и Удан, Чжинму твердо решил: он не должен быть официальным лицом ордена.
Именно поэтому он вернулся на священную гору.
Чтобы завершить дело, о котором думал уже очень давно, но все никак не решался исполнить.
— Чанмунин.
— А? Что такое?
Мён Хён ответил на зов с кроткой улыбкой.
— Я действительно немного перегнул палку.
— Нет-нет. Разве могу я винить тебя? У тебя и без того забот полон рот, а я лишь взвалил на тебя лишнее бремя. Просто немного сбавь суровость тренировок, этого будет довольно.
— …
«Хватит смотреть на меня с таким лицом. Будто у вас ворота рушатся, а виноват во всем я. Совесть ведь просыпается, черт бы вас побрал».
— На самом деле я собирался вскоре покинуть гору. Наследный Принц поручил мне остановить Великий Дворец.
— Хм, вот как…
Мён Хён понимающе кивнул.
— Но перед этим у меня есть к вам просьба.
— Просьба? Чего же ты желаешь?
На лице главы ордена одновременно отразились недоумение и тревога. Отчего-то от спокойного тона Чжинму внутри у старца заскребли кошки. Более того, вопреки обыкновению, взгляд юноши был предельно серьезен и чист.
Оставив за спиной растерянный взор главы, Чжинму повернулся к Чхон Сану:
— Чхон Сан, подойди ко мне.
— …А? Да, сасук.
Чхон Сан озадаченно моргнул.
«Чего это он?..»
Больше всего с образом сасука не вязались эти теплые глаза и мягкий голос. Однако вокруг собрались все старейшины ордена, поэтому, отбросив сомнения, Чхон Сан нерешительно приблизился и опустился на колени рядом.
— Чанмунин, старшие дяди-наставники.
— …
— Пришло время, и я должен отправиться на поле брани.
«Знаем. Кто же этого не знает?»
— Эта битва будет жестокой, и я не уверен, что смогу вернуться назад.
— …
Взгляды присутствующих дрогнули. Он еще даже не подошел к сути, но отчего в воздухе повисла такая удушливая тревога? Казалось, лучше бы зажать уши и вовсе не слышать того, что последует дальше.
Но прежде чем кто-то успел вмешаться, Чжинму произнес:
— Прошу вас, позвольте Чхон Сану унаследовать титул «Меча Удана».
— Что?!
— Что ты сказал?!
— Чжинму!
— Сасук!
Словно гром среди ясного неба, эти слова всколыхнули тишину зала, и со всех сторон донеслись исполненные потрясения возгласы.
Старейшины застыли с широко открытыми ртами, не в силах вымолвить ни слова, и даже старшие ученики поколения «Чжин» растерянно переглядывались. Сам виновник переполоха, Чхон Сан, ошеломленно уставился на Чжинму, не веря собственным ушам.
И лишь Мён Чжин, личный наставник Чжинму, безмолвно прикрыл глаза и тихо прошептал даосское славословие:
— Беспредельное Дао…
Он втайне боялся, что этот день однажды настанет. Наставник понял все еще тогда, когда Чжинму навещал Удан перед походом на Тяньшань в Демонический Культ.
Его ученик уже парил слишком высоко в небесах. Ни сам Мён Чжин, ни скромная чаша ордена Удан больше не могли вместить в себе столь необъятную стихию.
Рано или поздно его птицу придется отпустить.
— Этому не бывать! — вскричал Мён Хён, в отличие от Мён Чжина не готовый мириться с происходящим.
Старейшины согласно закивали.
— Передать имя «Меча Удана»?! Что за вздор ты несешь!
В кротких глазах главы ордена впервые за долгое время вспыхнул яростный огонь.
— Слова главы истинны! Что за дикая блажь взбрела тебе в голову?!
— Не смей повторять подобное!
— Ты снова вздумал попрать вековые заветы ордена?!
Возмущенные выкрики сыпались со всех сторон. Чжинму даже бровью не повел, встречая эту бурю с ледяным спокойствием.
— Чжинму, — Мён Хён, чья борода мелко дрожала от гнева, с трудом перевел дыхание и попытался воззвать к разуму юноши. — В чем причина? Неужели бремя «Меча Удана» оказалось слишком тяжелым для твоих плеч?
— Нет.
Чжинму покачал головой.
— Быть может, обитель оскорбила тебя? Тебе здесь не по себе?
— Напротив. Здесь моё сердце впервые обрело покой.
— Тогда как с твоих губ могли сорваться столь безрассудные речи?!
— …
— Неужели дело в сопляках, сбежавших от суровых тренировок? Или в этих старших учениках, что ропщут за твоей спиной и жалуются на тяготы? Но ведь в этом нет твоей вины! Это мы с братьями ослепли от сиюминутной выгоды и не сумели достойно направить орден!
Вместо упреков Мён Хён вновь принялся винить самого себя. У Чжинму едва не перехватило дыхание. За дрожащим голосом и суровым взглядом главы скрывалось безграничное, отеческое тепло.
«Настоятель, вы совершенно не при чем…»
Неужели проклятая привязанность к этому ордену успела пустить столь глубокие корни?
И все же Чжинму собрал всю волю в кулак, сохраняя невозмутимость. Он уже все решил и не собирался отступать.
— Мое решение неизменно.
Услышав это упрямство, Мён Хён до скрипа стиснул зубы.
И в этот миг Мён Чжин, доселе безмолвно читавший молитвы, медленно подошел к Чжинму:
— Чжинму.
— …Да, Учитель.
— Я понимаю, к чему стремится твое сердце.
— Старший брат!
— Брат Мён Чжин!
— Дядя-наставник!
При этих словах зал вновь взорвался криками. Однако Мён Чжин даже не дрогнул. Не сводя теплых глаз с Чжинму, он лишь безмятежно улыбнулся.
Загружаем комментарии…